Его жизнь изменилась коренным образом — то ли к лучшему, то ли к худшему — с тех пор, как он оказался в плену у университета. Теперь каждый год его жизни строго определялся семестрами. Глубокая зима, когда начинался учебный год, с неохотой уступала дорогу неуверенной весне и заканчивался в жаре и влажности последних недель второго семестра. И все же какая-то часть Уэбба противилась этой безмятежной размеренности, тосковала о его прошлой жизни тайного агента, работавшего на правительство США, и поэтому заставляла поддерживать дружеские отношения с его бывшим куратором Александром Конклином.

Он уже собирался завернуть за угол, как вдруг услышал грубые голоса, издевательский смех и увидел пляшущие на стене зловещие тени.

— Ах ты, чурка гребаная, мы сейчас тебя так отделаем, что твой поганый язык вывалится из задницы!

Бросив кипу бумаг на пол, Борн ринулся вперед, завернул за угол и увидел троих молодых чернокожих в куртках ниже колен. Они угрожающе сгрудились вокруг парня с азиатской внешностью и прижали его к стене. Слегка согнутые в коленях ноги, поднятые и чуть отведенные назад руки, напряженные, изготовленные к бою тела не оставляли никаких сомнений относительно того, что сейчас должно было здесь произойти. С величайшим изумлением Борн увидел, что жертвой этой воинственной группы является не кто иной, как Ронгси Сив, его любимый ученик.

— Ну что, гнида, — прорычал один из нападавших — вертлявый, с пустыми, вытаращенными глазами на нахальном лице, — мы сюда приходим, собрали барахлишко, чтобы обменять на рыжевье, а ты...

— А ему всегда рыжевья мало, — сказал другой, с татуировкой в виде орла на щеке. Его руки были унизаны золотыми перстнями, а один — массивный, квадратной формы — он беспрестанно крутил на пальце. — Или ты не знаешь, что означает «рыжевье», чурка?

— Ага, чурка и есть! — подхватил пучеглазый. — Он, похоже, вообще ни хрена не знает!